О ЕЖЕДНЕВНОМ ТВОРЧЕСТВЕ. ИНТЕРВЬЮ С ХУДОЖНИЦЕЙ

ЕВГЕНИЯ ЛИСНИЦКАЯ: Вы часто работаете с образом Русского Севера в своих произведениях. А что такое Север лично для вас – место, состояние или память?
АНАСТАСИЯ ПРИБЕЛЬСКАЯ: Север для меня – и место, и состояние, и источник знаний. Любая поездка к северам – это абсолютно новая история. Он меняется, куда-то пускает сразу, куда-то погодя. Главное всегда даёт именно то, что тебе необходимо, даже если ты сам себе придумал иные цели.

Как вам кажется, почему людей сегодня так тянет к северной эстетике – к тишине, пустоте, природной сдержанности?
Я бы не стала использовать слово пустота, скорее простор и чистота. Причин много. Геополитика, мода, рекомендации друзей, личная тяга. Думаю, для каждого найдется своя сложносоставная причина. А вот количество едущих можно объяснить легко – за последние годы люди благодаря интернету, выставкам и даже ограничениям узнали, что доехать можно, и что это красиво. Раньше ехали в основном исследователи (по духу или по профессии), любители старины, то сейчас добавились те, кто едет не преодолевать и добывать, о чем бы ни шла речь, но и любоваться в чистом виде.

В ваших работах почти нет прямой драматургии, но есть ощущение тишины. С первого момента взаимодействия с вашими работами погружаешься в атмосферу медитации, медленного течения времени. О чём молчат ваши работы? И о чём говорят?
Я не люблю драму ради драмы, социальную повестку, разделение боли и прочие, безусловно, важные в искусстве элементы переживаний. Мне нравится работать на ассоциациях, почти неосознанных реакциях, подтверждая личную гармоничность, тонкость и равновесие зрителя. Мои работы – это, по сути, персонажи, которые сопровождают нас всю жизнь.
Мы можем даже не помнить, что прилив сил, сумасшедшие запахи, чувство надежды сопровождались цветением деревьев на периферии зрения. А осознание тонкой эстетики, терпких земляных ароматов и внутреннее тепло увязаны с алыми на сером пятнами подсыхающего шиповника. Мои работы – это ключ к внутренним воспоминаниям и эмоциям в моментах, когда у зрителя был ресурс для созерцания или хотя бы прогулки.

Ваши работы очень хрупкие, но при этом в них чувствуется внутренняя сила. Как вам кажется, за счёт чего удаётся создать этот баланс?
Мои работы выглядят хрупкими благодаря материалу и смыслам. Стекло и цветы – символы хрупкости и трепетности. Технически же, стекло не нежнее фарфора, например. А ощущение внутренней силы, думаю, берётся из моей личной веры в силу и ценность жизни. Для меня баланс тут кроется в другом. Мне бесконечно интересно исследовать ботанику и пределы возможного в стекле. И чаще всего стоит вопрос – максимальный реализм и тонкость, которая не позволит даже транспортировать работу, или договор с собой, оптические ухищрения и лёгкая стилизация, чтобы работа могла жить, и её могли увидеть другие люди.

Есть ли у Севера свой цвет? Свой звук? Свой ритм?
У Севера есть свои цвета, звуки, ритмы. Но назвать их сложно. Север огромный и разный, и набор символик для Онеги города и Онеги озера будут отличаться. Даже в одной крохотной деревне в разные сезоны будет абсолютно разная картина и звучание. Если говорить о любимом – то пусть это будет та самая синь, которая «сосёт глаза». Тот цвет отраженного неба в воде, который один, без подкрепления окружающей картинкой, сообщает – это север.

Какие места на Севере изменили вас сильнее всего?
Я человек, зависящий от впечатлений, эмоций, изменений. Мне физически плохо, если я «застреваю» в одном положении. Поэтому вся моя жизнь – попытка вложить как можно больше изменений в один день. Если говорить о местах, которые меня изменили, это будет список, длинною в жизнь. Но есть места, которые я особенно полюбила и куда стараюсь возвращаться или хотела бы вернуться. Дальние Зеленцы, зимовье на островах в Белом Море, водопады под Заполярным, Архангельск и ледоход на Двине, Нёнокса, дорога Медвежьегорск-Каргополь… Можно еще вспомнить Ловозеро, где я впервые посмотрела на своего будущего мужа, как на потенциального спутника жизни.

В работе со стеклом есть схожий момент с работой в мозаике. Мы берём материал: стеклянный дрот или камень/смальту и дальше меняем его форму, компонуем с другими деталями, создаем новый художественный образ. Что для вас важнее в момент трансформации материала: контроль художника или свобода материала?
Для меня, думаю, самый важный и интересный момент – именно трансформация стекла. То, как оно себя ведёт при нагреве, как меняет структуру, цвет, характер. Тут всегда два в одном. Без контроля, нарабатываемого годами, ничего не получится. Без доверия материалу и понимания, что это всё сотворчество – тоже. Скажем так – важна свобода материала под контролем художника.

Есть ли в творчестве терапевтическая сила или это романтизация искусства?
Есть! Творчество невероятно терапевтично. А вот романтизации тут места нет. Терапия – в первую очередь заключается в саморегуляции, в понимании причин и следствий поступков и реакций, в умении анализировать или наоборот отпускать в сторону моря диалоги в голове. Через сотворение искусства мы получаем возможность встретить себя без масок и что-то принять, изменить, улучшить. Это труд колоссальный. И если мы понимаем терапевтичность, как картинку в соцсетях, где дева ветреная бежит от травмы, рисует океан, и все танцуют – то нет, истинное искусство не об этом. Если речь идет об искусстве, как о практике познания себя, встречи с собой – то да, конечно!

Ваши работы выглядят так, словно их вырастил северный ветер, а не ваши волшебные руки. Как проходит путь от первого импульса к готовому произведению?
Чаще всего импульс для работы приходит через созерцание или через эмоцию. Я переехала жить за город, чтобы иметь возможность смотреть на дикоросы ежедневно, замечать их изменения, ритмы. Чаще всего приношу с прогулки травинки, которые либо становятся сразу образцами для работы за горелкой, либо я их зарисовываю в копилку идей. В основе всех моих работ лежит кропотливое наблюдение деталей, смен цвета и динамики. Для меня растения не законченная картина, а иллюстрация жизни и изменений. Важно не просто сделать траву. Важно увидеть, как она подсыхает на солнце, где чаще ломается, какую графику перенимает в ветреный день. Сделав элементы, я собираю композицию, и это – часть моей работы как художника. Я не создаю «цветы» для ваз, я не работаю флористом, собирая композиции и имеющихся цветов. Я создаю законченное высказывание, где растения продолжают говорить, приносить фантомный аромат с поля и передавать силу ветра в моменте.

Есть ли у стекла какие-то особые свойства или черты? Какие его качества вы поняли только спустя годы работы?
У стекла есть характер. Но он всегда разный и зависит от того, с чем я сама к нему иду. Стекло любит легкость, но не терпит небрежения. То есть из него просто сделать тестовый образец, который потом почти невозможно повторить. Стекло также не терпит усталости, не терпит раздражения. Даже в экстренном моменте при горящих сроках, я не сяду за горелку в дурном настроении. Приведу себя в порядок и только потом войду в процесс.

Есть ли у вас ритуалы перед началом новой серии или новой работы?
Да! Я хлопаю в ладоши и хохочу. И когда это происходит, я понимаю, что новый процесс начался или на подходе. И маловероятно я смогу это объяснить рационально.

Зачем художнику нужны экспедиции? Как часто нужно освежать исследования?
Я думаю, художнику нужен интерес и впечатления. Но все мы разные и для кого-то приемлемые для эмоциональной реакции изменения – это поход на северный полюс на сломанных лыжах, а для кого-то – выход за булочками на соседнюю улицу в непривычное кафе. Так что я бы сказала, художнику должно быть интересно. Он должен хотеть познать что- то в любой плоскости. А антураж – дело десятое, все действительно важные процессы всегда происходят в первую очередь в голове.

Что вы собираете во время экспедиций, кроме зрительных впечатлений? Запахи, звуки, ощущения, истории людей?
Я собираю всё. Веду путевые дневники, в которых уживаются билеты в музей, фантики от конфет, сухоцветы. Очень ценю спонтанные диалоги с местными жителями и возможность увидеть окружение их глазами, обожаю спонтанную дружбу с местными животными. Мечтаю, чтобы можно было собирать и консервировать ароматы мест. Не авторские прочтения, а именно «те самые» ароматы. Но пока нашла для себя только формат создания гидролатов.

Вы собираете не только визуальные образы, но и историю, фольклор, интонации. Как потом этот нематериальный опыт превращается в стекло?
Тут все очень просто. Я собираю опыт. Он строится и на знаниях, и на впечатлениях, и на эмоциях. Всё это формирует меня как тот самый фильтр, через который я пропускаю желанную мысль и формирую законченный образ. По сути, я как губка впитываю всё, что доступно, просеиваю через сито своих ценностей, ответственности перед зрителем и выдаю в мир объект, наполненный нужными мне смыслами. Для меня очень важно, что я выпускаю в мир. Я уверена, что уныние, безнадёжность и прочие негативные и тяжёлые переживания сами по себе в нужном количестве генерируются в пространстве. И своей ответственностью я считаю преумножение спокойствия, радости, умиротворения. Никогда не ставила себе целью выпустить из себя тревожный «контент». Даже работая в тематике экологии, я буду обращать внимание на красоту мира, а не на последствия разрушений. Мой путь – привлекать внимание к любым важным темам через любовь, а не через боль.

Можно ли сказать, что ваша работа – это попытка сохранить исчезающие миры (имеются в виду миры мифов, легенд северных народов)?
Думаю, нет. В данном случае я не хранитель, а антенна. Скорее я привлекаю внимание к красоте нашей земли – и культурной, и природной, помогая будущим или нынешним исследователям обратить внимание на необходимость сохранения и осознания этих богатств. Культура развивается. Её переосмысливают, воссоздают, изменяют. Что-то получается хорошо, что-то ужасно. Что-то теряется, что-то получает глубочайшее развитие. Но я не считаю эти миры исчезающими. Просто открываются они не всем и требуют усилий и искреннего интереса исследователя.

Что для вас самое хрупкое?
Самое хрупкое – время. Неподвластное… Оно и один из главных источников вдохновения, и создатель фона для формирования образов, и неуловимый неконтролируемый попутчик, вечно заставляющий делать выбор.

Какую красоту в современном мире вы не хотели бы потерять?
Думаю особенно важно сохранить старинную архитектуру и природные заповедники. Архитектура – след человека, природа – по возможности отсутствие этих следов. 18. Что вы пытаетесь сохранить через искусство? Себя и немного романтизированное детство, когда мир огромный, безопасный, красивый и кислый как букет полевого щавеля. Чувство полного доверия.

Что бы вы хотели, чтобы человек чувствовал после встречи с вашими работами?
Я хочу, чтобы от просмотра моих работ человеку становилось хорошо. Даже не так, ХОРОШО! И чтобы это «хорошо» шло не просто от просмотра, а от того, что это «хорошо» просыпается в самом человеке из его ощущений, памяти, других ресурсов. По сути, я хочу, чтобы человек находил в себе своё счастье и мог с ним дальше дружить, жить и общаться, не забывая, что оно внутри него всегда.

О чем вы мечтаете?
Список моих мечтаний бесконечен... Например, создать предметы искусства, которые не будут требовать объяснений. Работать только по любви, и не идти на компромиссы, создать своё пространство не только в рамках мастерской, а в формате парка или музея, а может вообще уехать в деревушку на отшибе и там, забросив всё, рисовать каждый день и гулять с козой, которую будут звать Милка. Слава богу, список не только огромен, но и пластичен. Так что не все мечты входят в итоговый список целей и задач.