ИЮНЬ 2026 | МНЕНИЕ ЭКСПЕРТА
«КАЖДЫЙ ХОЧЕТ КУСОЧЕК ЭТОЙ ВИЗАНТИИ»
Авторы
Текст Наталья Крякина
Фотографии Павел Отдельнов
Фотографии Павел Отдельнов
Константин Орлов
Верите или нет, но мы умеем хранить секреты. Скорее всего, кто-то из вас заметил это уже в наших мастерских: мы всегда готовы показать место, в котором можно оставить заготовки к будущему занятию, или проверить, не осталось ли где ещё одного кусочка того самого мрамора, который вам так нужен. Было ведь, помните?
Однако иногда мы извлекаем из своей сокровищницы кое-что менее материальное. Сегодня это большое интервью с советским и российским художником Александром Давыдовичем Корноуховым. С ним мы провели буквально часы за обсуждениями философии мозаики — и хотим теперь предложить вам самые тонкие, самые блестящие тессеры из этого узора.
Однако иногда мы извлекаем из своей сокровищницы кое-что менее материальное. Сегодня это большое интервью с советским и российским художником Александром Давыдовичем Корноуховым. С ним мы провели буквально часы за обсуждениями философии мозаики — и хотим теперь предложить вам самые тонкие, самые блестящие тессеры из этого узора.
Отчего искусство мозаики влечёт нас к себе через годы и столетия? Даже сама мысль об искусстве мозаики оказывается практически равной мысли о времени. Вдумайтесь: каждый кусочек известняка когда-то содержал что-то живое. Пусть теперь от органической составляющей ничего не осталось — мы знаем, что она была, и таким образом обретаем далёкого, таинственного соавтора. Именно эту идею развивает Александр Давыдович Корноухов.
«Камни были свидетелями очень-очень древних геологических сдвигов и событий, процессов, которые мы никогда не увидим, о которых только слышали по научным данным, — напоминает Александр Давыдович. — Много кому из туристов во все времена хотелось отколупнуть для себя кусочек этой истории — например, подлинное свидетельство существования Византии. Или вот взять равеннский VI век, довольно уникальный: ещё вроде бы имперский, но при этом очень человеческий, и при этом содержащий полный и сильный рассказ о христианской вере».
«Камни были свидетелями очень-очень древних геологических сдвигов и событий, процессов, которые мы никогда не увидим, о которых только слышали по научным данным, — напоминает Александр Давыдович. — Много кому из туристов во все времена хотелось отколупнуть для себя кусочек этой истории — например, подлинное свидетельство существования Византии. Или вот взять равеннский VI век, довольно уникальный: ещё вроде бы имперский, но при этом очень человеческий, и при этом содержащий полный и сильный рассказ о христианской вере».
Истоки и следствия
Историю мозаичной философии Александр Давыдович предлагает делить на два основных периода, граница между которыми пролегает по XVII веку. До этого времени в мозаике и искусстве вообще превалировала мистерийность, после — универсальность. Современным людям мистерийность сознания и работы уже не присуща, но её непременно нужно учитывать, если хочешь по-настоящему понять произведения прошлого.
Историю мозаичной философии Александр Давыдович предлагает делить на два основных периода, граница между которыми пролегает по XVII веку. До этого времени в мозаике и искусстве вообще превалировала мистерийность, после — универсальность. Современным людям мистерийность сознания и работы уже не присуща, но её непременно нужно учитывать, если хочешь по-настоящему понять произведения прошлого.
«Мистерийное сознание нам не свойственно. Именно поэтому возврат к нему — это то дополнение к мозаике, которое сейчас так интересует людей»
Под мистерийностью здесь следует понимать не усложнение или намеренную «закрытость» произведения, а наличие в нём слоя, который не исчерпывается прямым прочтением. Мистерийность возникает там, где образ не только показывает, но и указывает — на нечто большее, чем он сам. Как это может проявляться? Через лаконичность формы, точность композиции, особую работу с ритмом, светом и материалом, когда зритель не столько считывает сюжет, сколько переживает определённое состояние. В таком искусстве важна не декоративная насыщенность, а внутренняя собранность.
Александр Давыдович также отмечает изменения в материалах, которые используются в современном творчестве и строительстве: смальту теснят новые материалы, в архитектуре вместо камня и кирпича начинает возобладать бетон. Эти изменения влияют на наше восприятие времени и на саму природу мозаики.
Александр Давыдович также отмечает изменения в материалах, которые используются в современном творчестве и строительстве: смальту теснят новые материалы, в архитектуре вместо камня и кирпича начинает возобладать бетон. Эти изменения влияют на наше восприятие времени и на саму природу мозаики.
«Мозаика в каком-то смысле полярна бетону, потому что она отражает время, процесс накопления. Её нельзя создать, сразу кинув камни в одно место, — это именно процесс»
При этом, подчёркивает Александр Давыдович, современная практика часто утрачивает глубинные предпосылки сложившейся техники. Мозаика складывалась и развивалась в том числе как часть строительного искусства, она оформляла «границу между внутренней структурой стены и сферой воздуха», — проще говоря, была напрямую связана с самой массой стены. В течение XIX века мозаичное искусство носило преимущественно декоративный характер, но по завершении этого периода стало активнее сопротивляться такой рамке. Теперь, совершив немалый виток, оно снова возвращается к собственной мистерийности — но её придётся переизобрести, чтобы эту мистерийность мог ощутить и присвоить современный человек.
«Появляется форма, которую мы каждый раз с удивлением замечаем»
Даже время, когда мозаика была по сути зажата в небольшом пространстве, которое оставалось между другими видами изобразительного искусства, Александр Давыдович описывает пространно и поэтично:
«XVIII, XIX век пытался поставить мозаику в зависимость от масляной, станковой живописи. Мозаика тогда переживалась как вечное, невыцветающее ответвление такой живописи»
С наступлением XX века же мозаика повернула обратно к своему содержанию — в том числе к его физической составляющей. Попросту говоря, к материалу.
«Проявляется независимость камня, его характер; а он бывает резкий, агрессивный. Всё зависит от того, как им начинает работать художник, какие выбирает повороты камней, как рисует его углами. Нет такого, чтобы художник прочертил какую-то структуру и потом пытается её просто забить материалом — нет, материал сам, своей импровизацией начинает развивать задуманный образ».
У стандартной тессеры, напоминает Александр Давыдович, шесть сторон. Минимум половину из них в готовой работе мы не видим, однако важна полнота даже такого, частично скрытого образа. «Чем больше мы ссылаемся на невидимое, — а на невидимое ссылались все знаменитые художники, возьмите хоть Рембрандта, незарисованные фоны у которого
«Проявляется независимость камня, его характер; а он бывает резкий, агрессивный. Всё зависит от того, как им начинает работать художник, какие выбирает повороты камней, как рисует его углами. Нет такого, чтобы художник прочертил какую-то структуру и потом пытается её просто забить материалом — нет, материал сам, своей импровизацией начинает развивать задуманный образ».
У стандартной тессеры, напоминает Александр Давыдович, шесть сторон. Минимум половину из них в готовой работе мы не видим, однако важна полнота даже такого, частично скрытого образа. «Чем больше мы ссылаемся на невидимое, — а на невидимое ссылались все знаменитые художники, возьмите хоть Рембрандта, незарисованные фоны у которого
невероятно сильно участвуют в офортах и рисунках, — тем больше оно передаётся мозаике. Появляется атмосфера, которая отвечает духу нашего двадцатого, двадцать первого века».
В конечном счёте современную мозаику можно представить как объект неуточнённой формы, грани которого заданы рядом осей. Этих осей, что характерно, становится всё больше. Вот требуется найти золотую середину между видимым и невидимым, едва начатым и завершённым; вот нужно определить, сколько в работе должно быть декоративности, а сколько — чисто физического, объёмного присутствия.
«Мы часто занимаемся только последней, самой поверхностной кожицей мозаики, то есть забываем о её изначальном авторитете и переходим только к изобразительной её части, — отмечает Александр Давыдович. — А потом у неё появляется форма, которую мы каждый раз с удивлением замечаем».
В конечном счёте современную мозаику можно представить как объект неуточнённой формы, грани которого заданы рядом осей. Этих осей, что характерно, становится всё больше. Вот требуется найти золотую середину между видимым и невидимым, едва начатым и завершённым; вот нужно определить, сколько в работе должно быть декоративности, а сколько — чисто физического, объёмного присутствия.
«Мы часто занимаемся только последней, самой поверхностной кожицей мозаики, то есть забываем о её изначальном авторитете и переходим только к изобразительной её части, — отмечает Александр Давыдович. — А потом у неё появляется форма, которую мы каждый раз с удивлением замечаем».
«Классический мистерийный период интересен тем, что человек в это время чем-то объединён с другими. Он сильно отличается от человека в наше время, который всё более и более делается отдельным субъектом. Пространство вокруг человека нашего времени не мистерийно — это пространство толпы»
Всё — для всех
Что же искусству мозаики предстоит пережить в ближайшее время? Александр Давыдович уверен: несмотря ни на что — ещё один взрыв всеобщего к ней интереса.
При всей глубине традиций процесс мозаичного творчества постепенно демократизируется. Но это вовсе не плохо. Популяризация копий известных произведений и появление способов перемещать эти копии из страны в страну, с континента на континент привели к тому, что люди поняли — искусством можно заниматься везде, где только захочется.
Мозаика продолжает быть средоточием противоречий, особенно прекрасным в своей возникающей от этого гармонии видом искусства. Пожалуй, именно в этом и состоит секрет её притяжения и залог адаптивности к современному миру.
Что же искусству мозаики предстоит пережить в ближайшее время? Александр Давыдович уверен: несмотря ни на что — ещё один взрыв всеобщего к ней интереса.
При всей глубине традиций процесс мозаичного творчества постепенно демократизируется. Но это вовсе не плохо. Популяризация копий известных произведений и появление способов перемещать эти копии из страны в страну, с континента на континент привели к тому, что люди поняли — искусством можно заниматься везде, где только захочется.
Мозаика продолжает быть средоточием противоречий, особенно прекрасным в своей возникающей от этого гармонии видом искусства. Пожалуй, именно в этом и состоит секрет её притяжения и залог адаптивности к современному миру.