ЕСЛИ ГОВОРИТЬ ОТКРОВЕННО, ТО ЧЕРЕЗ ГОД Я СБЕЖАЛА ЗНАКОМИТЬСЯ С МОЗАИКОЙ В ИТАЛИЮ ОТ ОЩУЩЕНИЯ СКУКИ В ЖИЗНИ И СТРАШНО НЕСЧАСТНОЙ ЛЮБВИ
У меня с мозаикой довольно противоречивые отношения. Мое первое осознанное знакомство с ней как с искусством случилось именно в Москве в 21 год. Мой рабочий офис тогда находился на станции метро Маяковская. А нам ли не знать, чем она знаменита: этими потрясающими куполами-кессонами с мозаиками Фролова, а на выходе — впечатляющей мозаичной композицией со строками из поэмы Маяковского: «И небо, в дымах забывшее, что голубо». Я уже тогда выходила из вагона, и каждый раз, задрав голову, шла и размышляла: «Интересно, а где-то вообще такое еще создают, или это осталось лишь наследием ушедшей эпохи?».
Если говорить откровенно, то через год я сбежала знакомиться с мозаикой в Италию от ощущения скуки в жизни и страшно несчастной любви. Я сильно утомилась от ежедневности и прочих дел. А мозаика, являющаяся формой эскапизма для многих, для меня таковой не является. Там скапливается много напряжения. Не то, чтобы я мазохист, но это состояние бывает гипнотическим. Иногда я начинаю видеть в процессе моих творческих мук явную идею, или красивое сочетание цветов, формы, которые точь-в-точь вторят моим ощущениям, или в другой раз между лопаток начинает что-то щекотать от того, как все удачно идет… Сплошная проза…
Для меня мозаика — это фактура, ритм, чувство. Способ самовыражения и чистый эксперимент. Мне нравится это детское удивление, когда ты собираешь, ничего не понимаешь до конца, а потом смотришь и думаешь: «Ого!» — и не можешь оторвать глаз.
Наверное, мое творческое состояние близко к эстетике импрессионистов. Я не думаю о мозаике как о чем-то вечном. Я просто улавливаю мимолетную красоту ее поверхности — и этого мне достаточно. У меня нет глубоких концептов, и я не ищу их. Мое исследование посвящено изучению взаимодействия материала, его цвета и фактуры с визуальным наследием прошлого.
Для меня мозаика — это фактура, ритм, чувство. Способ самовыражения и чистый эксперимент. Мне нравится это детское удивление, когда ты собираешь, ничего не понимаешь до конца, а потом смотришь и думаешь: «Ого!» — и не можешь оторвать глаз.
Наверное, мое творческое состояние близко к эстетике импрессионистов. Я не думаю о мозаике как о чем-то вечном. Я просто улавливаю мимолетную красоту ее поверхности — и этого мне достаточно. У меня нет глубоких концептов, и я не ищу их. Мое исследование посвящено изучению взаимодействия материала, его цвета и фактуры с визуальным наследием прошлого.
Например, у меня есть работа, она еще не закончена, но расскажу. Она называется «Марокко». Я не уверена в уникальности подобного наблюдения, но мне показалось, что каждый город там обладает собственным цветом. Например, Шефшауэн — синим (очевидно); Марракеш — это красный бархат; а Фес — песочный. Но есть некий общий вайб у этой страны: теплые оттенки, золото, терракот. И вот я беру это собственное воспоминание и транслирую его через поверхность — и через каждый элемент в отдельности. Это такое любопытство: смогу ли я передать это, хватит ли у материала потенциала, и прочее. Ну и потом, интересно, конечно, как плотность набора создает в масштабе тактильное ощущение от поверхности. Не могу это объяснить, нужно видеть. Как если бы вы увидели бисквит двойного шоколада в разрезе. То есть это такое исследование. Возможно, в настоящий период. И оно изменит вектор, развернется или раскроется как-то объемнее.
Сейчас я очень много нахожусь в кругах отечественных коллег. Будучи взращенной как мозаичист в Италии, я часто ощущаю нехватку «воздуха» здесь. Российской школе заметно недостает таких качеств, как смелость и жажда эксперимента. Несмотря на то, что в 70−80-е годы советского периода экспериментальных форм было немало, мозаика все равно всегда мыслилась частью большой архитектуры. В некотором смысле это прекрасно. Но прекрасно и смотреть на нее сегодня как на некую интерьерную «брошь». Да, сложно вписать; да, всегда с поправкой на архитектуру, но тем не менее.
Сейчас я очень много нахожусь в кругах отечественных коллег. Будучи взращенной как мозаичист в Италии, я часто ощущаю нехватку «воздуха» здесь. Российской школе заметно недостает таких качеств, как смелость и жажда эксперимента. Несмотря на то, что в 70−80-е годы советского периода экспериментальных форм было немало, мозаика все равно всегда мыслилась частью большой архитектуры. В некотором смысле это прекрасно. Но прекрасно и смотреть на нее сегодня как на некую интерьерную «брошь». Да, сложно вписать; да, всегда с поправкой на архитектуру, но тем не менее.
Поэтому такие мероприятия, как симпозиум, дают мне надышаться вдоволь. Этот симпозиум — второй в моей жизни. Была такая ситуация, когда после завершения первого я написала сообщение одной моей подруге, которая уже раз пять или шесть поучаствовала в подобном: «Теперь понимаю, почему ты на них катаешься с завидной регулярностью».
Во-первых, это концентрат творческой активности. Ты вливаешь в себя и вливаешься сам в эту эссенцию, не омраченную заботами, работой и прочим внешним миром. Редко когда получается вот так забыть про жизнь вне мастерской.
Во-вторых, это концентрат опыта. Причем разного, международного. Такого, до которого в обычной жизни редко дотягиваешься. Успеваешь «посетить» практически все континенты с их колоритом, мироощущением, цветом, темпоритмом. Каждый художник однозначно несет это в себе. Джулио Меносси, кстати, специально так старается собирать художников — чтобы, как минимум, части света не повторялись. Это не всегда так случается, но часто.
В-третьих, это всегда эксперимент. Симпозиумы как будто созданы для того, чтобы «шалить». Сам Джулио — этакий ребенок-мечтатель. Играет со своими мозаиками и зрителем сам и подключает к этому делу нас. В этой игре точно нет неправильных решений. Они все — любопытные. Нужно просто однажды принять эти правила, и сразу включается фантазия. Помните, мы во дворах собирались в кучу, кричали считалочку, назначали ведущих, разбегались с криком и хохотом. Вот это оно. Еще один этап прохождения игры — что в момент сильной концентрации над работой, к тебе могут подходить и просить рассказать о своей работе. И то есть ты либо участвуешь в подобных проектах и принимаешь правила игры, либо остаешься один в собственной мастерской. Я выбираю первое!
Во-первых, это концентрат творческой активности. Ты вливаешь в себя и вливаешься сам в эту эссенцию, не омраченную заботами, работой и прочим внешним миром. Редко когда получается вот так забыть про жизнь вне мастерской.
Во-вторых, это концентрат опыта. Причем разного, международного. Такого, до которого в обычной жизни редко дотягиваешься. Успеваешь «посетить» практически все континенты с их колоритом, мироощущением, цветом, темпоритмом. Каждый художник однозначно несет это в себе. Джулио Меносси, кстати, специально так старается собирать художников — чтобы, как минимум, части света не повторялись. Это не всегда так случается, но часто.
В-третьих, это всегда эксперимент. Симпозиумы как будто созданы для того, чтобы «шалить». Сам Джулио — этакий ребенок-мечтатель. Играет со своими мозаиками и зрителем сам и подключает к этому делу нас. В этой игре точно нет неправильных решений. Они все — любопытные. Нужно просто однажды принять эти правила, и сразу включается фантазия. Помните, мы во дворах собирались в кучу, кричали считалочку, назначали ведущих, разбегались с криком и хохотом. Вот это оно. Еще один этап прохождения игры — что в момент сильной концентрации над работой, к тебе могут подходить и просить рассказать о своей работе. И то есть ты либо участвуешь в подобных проектах и принимаешь правила игры, либо остаешься один в собственной мастерской. Я выбираю первое!
Мне папа всегда любил говорить: «Попробуй хоть раз сделать что-нибудь не так». Я только сейчас начинаю постигать эти смыслы. Например, здесь, на симпозиуме, я заметила, что снова возвращаюсь к одним и тем же формам основы, простым и геометричным, — и поняла, что это не осознанный выбор, а просто привычка, которая кажется безопасной. И вот когда я попробовала отойти от нее (благодаря Джулио, в том числе) — впервые за долгое время я почувствовала, как материал зазвучал иначе. Форма основы стала вторить движению линий и цвета, теперь она — активный участник общего восприятия полотна.
То есть для меня симпозиум — некий вызов, возможность проявиться в творчестве. Мои 11 лет практики были посвящены работе над чужими мозаиками. И только последние пару лет пытаюсь нащупывать что-то свое. Поэтому, боюсь, что как художник я все-таки еще не сформировалась, скорее пока как самурай — прохожу сплошной путь. И на нем я только разглядываю всяческие разные остановки, встречаю людей, любуюсь пейзажем. Но уже совершенно точно могу сказать: что мне откликается и с чем точно хочется идти под руку дальше, а что — точно нет.
Например, мой язык — это цвет. Не форма тессеры, не шов, не способ кладки, а именно цветовое пятно, которое я собираю из множества оттенков. Это тянется из детства.
То есть для меня симпозиум — некий вызов, возможность проявиться в творчестве. Мои 11 лет практики были посвящены работе над чужими мозаиками. И только последние пару лет пытаюсь нащупывать что-то свое. Поэтому, боюсь, что как художник я все-таки еще не сформировалась, скорее пока как самурай — прохожу сплошной путь. И на нем я только разглядываю всяческие разные остановки, встречаю людей, любуюсь пейзажем. Но уже совершенно точно могу сказать: что мне откликается и с чем точно хочется идти под руку дальше, а что — точно нет.
Например, мой язык — это цвет. Не форма тессеры, не шов, не способ кладки, а именно цветовое пятно, которое я собираю из множества оттенков. Это тянется из детства.
Однажды, будучи совсем детьми, мы со старшей сестрой рисовали красками. Какие-то простые вещи, на альбомных листах за три копейки из РосПечати. И я нарисовала лебедя, плывущего по черной водной глади. И вот на последней я «оторвалась», как следует. Моя сестра, уже с некоторым опытом художественной школы, сказала: «Мама, у Алины такая вода получилась… Видно, у нее что-то с цветом…» А в этой черной воде я нарисовала массу оттенков: фиолетовые, изумрудные, серые, какие-то перламутры… Мне лет пять было, не больше. И я действительно сейчас я продолжаю мыслить фактуру мира через цвет. Знаете, есть такая психическая особенность — синестезия, я думаю это оно.
Есть еще одна парадоксальная, казалось бы вещь. Она касается любимого цвета. Мой — черный. Мой гардероб на 99% состоит из темных оттенков. Возможно, именно в этом кроется ответ: облачаясь в черное, я словно усиливаю восприятие окружающих цветов, следуя законам поглощения света Бугера — Ламберта — Бера. Мне нужно, чтобы поверхность «звучала» разными тональностями, чтобы издалека она читалась как одно целое, а вблизи — рассыпалась на множество нюансов. Пока это не оформилось в один узнаваемый прием, но я знаю: мой язык будет строиться вокруг цвета как главного носителя смысла.
Не так давно я начала свои исследования в области славянской космогонии. Именно они натолкнули меня на размышления об идее для работы. И, в целом, концепции, в сторону которой я стала смотреть.
Моя работа называется «Коловращение Прави». Основная идея — это повествование о цикле страстей света. Работа базируется на космологии древних славян, которые верили, что свет стоит до тьмы, а тьма до свету. Коляда и Купала — два дыхания года: зажигание и угасание, вдох и выдох. Символы вписаны в матрицу с разной степенью проявленности. Зритель застает момент вечного перехода — то, что славянский волхв ощущал как коловращение Прави.
Есть еще одна парадоксальная, казалось бы вещь. Она касается любимого цвета. Мой — черный. Мой гардероб на 99% состоит из темных оттенков. Возможно, именно в этом кроется ответ: облачаясь в черное, я словно усиливаю восприятие окружающих цветов, следуя законам поглощения света Бугера — Ламберта — Бера. Мне нужно, чтобы поверхность «звучала» разными тональностями, чтобы издалека она читалась как одно целое, а вблизи — рассыпалась на множество нюансов. Пока это не оформилось в один узнаваемый прием, но я знаю: мой язык будет строиться вокруг цвета как главного носителя смысла.
Не так давно я начала свои исследования в области славянской космогонии. Именно они натолкнули меня на размышления об идее для работы. И, в целом, концепции, в сторону которой я стала смотреть.
Моя работа называется «Коловращение Прави». Основная идея — это повествование о цикле страстей света. Работа базируется на космологии древних славян, которые верили, что свет стоит до тьмы, а тьма до свету. Коляда и Купала — два дыхания года: зажигание и угасание, вдох и выдох. Символы вписаны в матрицу с разной степенью проявленности. Зритель застает момент вечного перехода — то, что славянский волхв ощущал как коловращение Прави.
«Коло» — колесо, круг. «Вращение» — движение по кругу. Сама Правь (космический закон) проявляет себя через это бесконечное вращение. Работа воплощает древнюю идею j a viti — сакрального проявления скрытого, когда Тень и Свет вечно перетекают друг в друга, следуя движению трех миров: Явь — проявленный, видимый мир; Навь — непроявленное, скрытое; Правь — закон, по которому одно переходит в другое.
Таким образом, я не пытаюсь вписать в полотно точную символику или языческие догмы. Возвращаясь к моему языку — цвету — я стремлюсь перевоплотить концепцию Света и Тени в цветовое решение. Причем это считывается в некоторой степени бессознательно: красные оттенки, характерные для славянского мира, являются органикой светлых и темных пятен.
Таким образом, я не пытаюсь вписать в полотно точную символику или языческие догмы. Возвращаясь к моему языку — цвету — я стремлюсь перевоплотить концепцию Света и Тени в цветовое решение. Причем это считывается в некоторой степени бессознательно: красные оттенки, характерные для славянского мира, являются органикой светлых и темных пятен.
